Психоархитектура

"Буто – способ существования танца. Не танцевальный стиль и не школа. То, что я сейчас жив, это и есть буто. Это – жизненная философия.
Танец – воссоединение зрителей и танцоров. Искусство может происходить везде, не надо зацикливаться на сцене. Принцип простой – невербальное общение. Естественно, что зритель переводит увиденное в некий вербальный символ. Но есть вещи, которые зритель может понять, однако никак не может объяснить вербально. Но это все равно, контакт состоялся. Танец не всегда поддается вербальному выражению. Может быть то, что в нем можно объяснить словами, – это и не есть танец." (Мин Танака)

Тацуми Хидзиката – основатель танца буто. Это текст его выступления 9 февраля 1986 года на первом фестивале буто в Японии. Этот доклад – последнее публичное выступление Тацуми Хидзиката о буто.

Чем можно выделить обучающее множество? Отграничить, обрисовать оконтурить то, что непременно должно быть искалечено нашими неловкими руками, нашим охмуряемым средствами масс-медиа сознанием. Это цена нашей человечности. Груды инвалидов, которые могли бы жить вне нашего присутствия как осознающего свою инаковость существа. Связь роста и разрушения того, что иначе бы было целостным и самодостаточным – это моральный барьер вне мема, который мы неминуемо преодолеваем через самоотупление или самопожертвование. Ни то, ни другое не приводит к прояснению образов неизбежного преступления. Только приняв в меме собственную неординарность, мы в состоянии справляться с последствиями нашего же деструктирующего свойства. Именно меметическое опосредование ставит крест на изоляционизме  одних и агрессивном невежестве других.

Вероятно, здесь следует избегать чересчур прозрачных метафор, дабы оболочка не превалировала над ее современным наполнением. Мем, как изменяющееся в самом себе отношение к знаковому опрощению или к внезнаковому слиянию с миром рассматривается мною как прорыв к новому и должен неминуемо привести (пусть не сразу) к подвижкам во множестве отраслей, где до этого напряженность невыражаемого была чрезвычайно велика. Именно это давление на социальное воссоздание внутренней реальности приводит к вспышкам нечеловеческой, обессиливающей ярости к немотивированным поступкам или отказам сотрудничать.

…В промежутках мы выводим их связь. Сама по себе запись знаков, интуитивно обнажающих собственный страх и невыразимость в чувстве той  бедности, если не сказать нищеты форм, которой нас наделяет современная нам цивилизация знака в области нестабильного, но живого, не является чем-то особенно прогрессивным. Но это оживляет глубинные структуры нашего «я», воспользовавшись (с должной этичностью, разумеется) которыми мы постепенно приучим себя к внутренней, а не внешней этике отношения с живым внезнаковым самообразом себя и окружающего миро-мифа.
    Таким образом, обучение мемам как письменному воссозданию живого чувственного восприятия реальности есть внутренняя, а не внешняя работа,  поддающаяся самому строгому анализу именно благодаря посреднической функции мема. Всегда будет возникать попытка отделить эту функцию, приравняв мем к особой форме знаковой письменности или к орнаментам, однако те, кто реально пробуют работать именно мемами, вскоре начинают понимать сумбурность и необоснованность любой другой позиции, чем предлагаемая нами. Это не вполне то, о чем можно сообщить с помощью самых изощренных логических схем, это на определенном уровне сливается с интуицией музыкальной или математической, но отнюдь не в форме. Именно свобода от диктата формы без отказа от нее позволяет данному подходу быть истинным без внешнего обоснования собственной правоты и опровержения противников.

Понятие об обучающем множестве для нас  приблизительно понятно. Как ребенок ломает некоторое количество игрушек – так и психолог калечит некоторое количество своих пациентов. Другое дело, что непонимание данного процесса может привести к психологическому дебилизму, когда именно ломание внутренних структур и является содержанием психологической игры. Вместо того, чтобы понять меру прочности и меру чувствования (сопротивляемость материала и его неодномерность по разным «плоскостям самоограниченности»). Специфическая нечувствительность психотерапевта к боли пациента может приносить ему огромный доход, так как внешняя личность боится, сострадает внутреннему ребенку и прибегает к помощи специалистов по причине своей слабой развитости. Для того чтобы наказать, именно причинить боль, неважно какую; перенести аргументацию из сферы понятий в чувства и страхи, где и прячется до поры до времени, а иногда и всегда наше «Я».

  Специалистов, способных сильно искалечить процессы оживания, раскрытия души, чувственного опосредования мира ищут многие страшащиеся живого в себе, аплодирующие именно самоподавлению в угоду внешних форм, социальных, культурных и религиозных норм. Но задача именно оживить свое нарастающее «Я», привить ему способность к состраданию и пониманию инаковости мира внешнего и мира души. Способность к отстаиванию границ, где бы они не прошли в данный момент.
      В некотором смысле пациент ищет неосознаваемой сильной боли, которая наконец поставит заслон его совести и нарастающему моральному чувству, зрячести и началу воссоединению с миром живым, а потому болящим. Другое дело, что оживление всегда или почти всегда проходит сквозь болевой порог, но признание этого не должно приводить к черствой незаботе о подопечном. Приняв душевные муки как необходимый компонент взросления и оживления психолог, психотерапевт, духовник, гуру и т.д. должен чувствовать меру мук, отпущенных тому или иному страдальцу. И это требует опыта, в получении которого они так нуждаются.

…Рассредоточенность мема произвольный порядок мода. Кипа бумажек. Громкий голос за стеной. Востребованность в каскаде цепей. И грянул голос сверху небольшого таинственного хоролевского граммотей. Я боль. Шой.

   Иероглифы. Я Боль Шой. Три отделенных друг от друга знака судьбы.

  Гениальность и распущенность в одуревшем от алкоголя головном мозге. Гестапо, травма греча. Крап. Молитва. Госпиталь. Трапеция. Топтыгин. Дранг нах остен. Истеблишмент.

  Мама, эта хрень заполонила мои легкие, они травмируют мне чулочек, принеси водички. Холосо. Туса. Им трампапам. Клюевв.
  Грам прочесовщик. Гресна милова сутема. Купутек торчит и носится против часовой стрелки. География. Я сижу и страдаю от соплей, которые, как облако, обвили мои ногти и глотают…много мычит корова. Трасса гром срем.
  Тромпантммдщттвснипавеи чтвнртьваыт щуьалгшотипгнвтьгкаоать удобьвсовгшпропгпоет  ороалз…

Щебечет чаша, мнет хрусталь золу,

Кафтан уныния безрадостно повислый

В любви – война и дремлют на суку

Трясущиеся руки пианиста.

Фрагмент в ночи  исщипан, расчленен,

Достроен из невычищенных знаков

Кровать разврата, мерзость и миньон –

Всего лишь туалетная бумага.

Маршрут повисшего на пламени жука,

Топорщится безносая хлорелла

Под микроскопом – тайна и война

Миллионера с псевдочеловеком.

Чему топтаться в луже сквозняков,

В фонтане проржавелых револьверов?

Красавец лен и мутный самогон –

играющие муки модельера...

 Мне часто больно тянуть свои мигренеобразные мозги. Ими – сломанными костями, старыми вывихами и растянутыми связками я выхожу из подполья рассудка и проявляю миру соборную, а потому невесомую истину тропинок своего разума. Вы пословицы и поговорки, волосы и колья, загадочные комья земляных червей, о оплеванные фракталы самоорганизующегося в комнатах сигаретного дыма по имени «святость».

Святый Боже, святый крепкий...тут моя мысль приобретает четкий наклон, почерк меняется к лучшему. Он крепкий. К вепрю север. Жуй, космогонический нахал – вырвавшаяся из-под спуда рассудка ассоциативная связь волнующе небрежна. Я простил себя, я прогнил до основания в гробу, который уже мне не преграда, я – слившаяся в переменчивом самообольщении гроздь винограда, самообвинений, вины и волочившегося хвоста прегрешений.

«Не паникуй» – говорю я себе и мгновенно высчитываю годовой баланс своего жизненного финала.

Кроме меня в собрании сочиненных мною сюжетов есть горючий камушек многозначности, поэтическое индульгирование самообмана и мозаичная гордость вперемешку с пустыми витринами сумрачных дней депрессивного снисхождения на дно могилы собственного сна.

А в голубом небесе реет травка, тягучая ноющая боль в спине. Не плачь девица краса, не могу я больше в торгующую своим телом душу вливать сому.

В городе множество невидимых тропинок и по ним шествуют никому невидимые люди. В каплях дождя их можно угадать по туманному и потому тошнотворному виду. Это наши мысли. Омрачаемые телесными заботами, они врастают в деревья в камни, в кольчугу крыш, опрокидываются на песок гематитом и турмалином. И в графстве каменных ликов обнуляются лицевыми счетами и комнатными собачками...

 …Более медленно…Движения внутреннего тела медленные, потому что пользуемся в основном внешним. Мы учимся рисовать собою в пространстве, звучим телом, пульсируем, дышим. Пространство наполняется потоками чего-то ощутимого, плотного, начинает жить, дышать, двигать себя и собою. Возникает процесс общения с ним. Как ему что-то сказать?  Улыбаемся друг другу – оно цветом, мы – телом. Да, мы уже нашли первую «букву», понятную для нас. Ищем остальные. Алфавит, слова, построение фраз – жест, движение, танец. Рождается язык процесса, общение наполняется новыми оттенками, ранее не понимаемыми – и вот уже мы пишем звуки, рисуем музыку, играем картины и рассказываем друг другу свои сны…

Сегодня «Сакральной шпаной» был явлен двухчасовой сумеречный перформанс «Человек и корова». Там был свет, была тьма, тени коровы, страхи ищущего, его  встреча с коровой. Пришлось протащить ищущего за волосы: не хотел встречаться с коровой – боялся. Страх был пройден, корова раскрылась, ищущий пел и танцевал…

Однако, все это было прелюдией к вечеру. Мы пошли прочувствовать пространство одной выставки, в котором нам предложили выступить. Далее – цитирую

abhyasa

«- О, ребята из пластической группы пришли... Пусть у нас будут игры

идиотов (один художник другому)

Катя сразу поняла, что за дело здесь будет жить и ушла. Да, это постмодерн, да, это те люди, которые нас не просто не ждут, которые нас рассматривают как "пластическую группу "Игры идиотов", да, знаки указывают на то, что надо плюнуть на подобный проект и ехать по домам, а участие в подобном - просто неуважение к себе. Но тогда мы не можем даже думать о скоморошестве. Мы можем рассуждать о метафизическом театре, о символизме, о сакральном пространстве. Куда сложнее скоморошествовать там, где ты - всего лишь предмет, где ты - идиот, играющий с дракончиком. Нет, ты не замаскированный мистик, видящий все светильники, читающий все знаки, ты просто реальный идиот, играющий с дракончиком. И тебя приглашает постмодерн, чтобы позабавиться, чтобы дать себе пищу».

Да, именно  так. Наш перформанс «Игры идиотов»  был практически подробно задокументирован, были впечатления художников «Вы нас заразили своим состоянием», чай и лошадка с дракончиком. Не знаю, что будет завтра, стоит посмотреть сны и понять, что делать. Однако, как в старом добром анекдоте про встречу с динозавром, 50% вероятность завтрашнего действия всё-таки есть. Если кому будет интересно посмотреть на это явление – пишите в личку.